Амурзетский еврей

Амурзет

Амурзетский еврей

Тихим солнечным утром я сидел в биробиджанском аэропорту в ожидании самолета в Амурзет – одно из сел Еврейской автономной области.

Небо было удивительно чистым, а облака, державшиеся на нем до рассвета, растеклись сейчас по краям горизонта, прикрыв легким туманом вершины дальних сопок.

– Вы, извиняюсь, тоже летите в Амурзет?

Тихим солнечным утром я сидел в биробиджанском аэропорту в ожидании самолета в Амурзет – одно из сел Еврейской автономной области.

Небо было удивительно чистым, а облака, державшиеся на нем до рассвета, растеклись сейчас по краям горизонта, прикрыв легким туманом вершины дальних сопок.

– Вы, извиняюсь, тоже летите в Амурзет?

Поворачиваюсь на звук голоса и вижу перед собой среднего роста пожилого человека. В одной руке у него небольшой чемоданчик, в другой – дорожное пальто и трость. Сквозь редкие ресницы на меня буквально в упор смотрят черные глаза, отчего у меня невольно возникает впечатление, что незнакомец смотрит не на меня, а пристально разглядывает что-то или кого-то позади меня. И так, что мне невольно хочется обернуться. Знаю по опыту, что так смотрит на собеседника человек, не без успеха стремящийся с ходу подчинить того собственной воле. К примеру, заставить его без лишних разговоров купить у него какую-то вещь или даже не задумываясь одолжить ему нужную сумму денег. Подобная, своего рода гипнотизирующая манера смотреть на окружающих присуща управленцам или профессионалам в сфере торговли. Портрет обратившегося ко мне мужчины дополняет короткая седеющая бородка на смуглом его лице, как мне показалось, не очень удачно сочетающаяся с общим обликом незнакомца. Но что меня сильно удивило, можно сказать, поразило даже? А то, что здесь, в биробиджанском аэропорту, я отчетливо увидел перед собой личность, которая – готов в этом поклясться – давным-давно мне хорошо знакома. «Только где же я мог встречать этого человека прежде? – не оставляет меня мысль. – Ну где?.. Может быть, мы сталкивались с ним где-то и как-то однажды в суете большого города или в тихом еврейском местечке? Или даже я видел его на какой-нибудь сцене? А не попадался ли он мне на глаза в толчее рынка или ярмарки? Или, скажем, на перроне какого-нибудь вокзала? Но ведь если так оно и было, то это ж так далеко отсюда… И как же он, этот еврей, оказался здесь? Что он здесь увидел или нашел? Ведь тут ни тебе ни шумного рынка, ни ярмарочной толкотни, ни даже какого-нибудь киоска…

Здесь аэропорт. И здесь так тихо сейчас. Правда, если прислушаться, то уловишь разве что шум ближней рощицы да журчание ручейка…»

– А вам никогда не приходилось бывать в Амурзете? – снова звучит обращенный ко мне вопрос.

Нет, чем больше я смотрю на этого человека, тем трудней мне осознать его причастность или, если хотите, его непосредственную близость к Биробиджану или к тому Амурзету. Может статься, что этот еврей в родной своей Умани, Одессе или Звенигородке немедленно полетел сюда, получив известие, что в Амурзете этом вот-вот начнется большая ярмарка? А, может статься, он торопится туда, чтобы заключить очень выгодную торговую сделку или отхватить крупный куш за исполнение миссии свата-шадхена?..

…В ожидании самолета мы оба сидим на краю просторного летного поля на двух тесаных бревнах, заменяющих здесь скамью для потенциальных пассажиров и, видимо, оставленных здесь как память о вырубленном участке леса. Присаживаясь на «скамью», мой нечаянный знакомец, вырвав из-под ног пучок влажной травы, протер им запыленные сапоги и, взглянув на небо, заговорил:

– Я так понимаю, что вы летите таки к нам в Амурзет? Так что мы с вами будем попутчиками. Ну а если это так, то я вас сразу же приглашаю в гости. Живу я прямо возле почты. Спросите, где дом Хайкла Наровлянского, вам там любой покажет.

– Вы что, из Амурзета сами?

– Ну разумеется. Вот уже ни много ни мало восемнадцать лет как.

Восемнадцать лет в области!.. Ну надо же! И чего это мне вдруг пришли на ум страницы Менделе Мойхер-Сфорима и типичные портреты его героев?..

– Вот как! А чем вы, простите мой вопрос, занимались до того, как приехали в ваш Амурзет?

– По правде сказать, я и сам вам толком не скажу чем. Одно время подрядчиком был, потом торговал немного. Потом агентом в компании Зингера служил. Ну той, вы знаете, наверное, что швейные машинки делала. А после, перед тем, как сюда переехать, кустарничал, значит. Обувь шил.

– А сейчас здесь?..

– Сейчас колхозник я. А у нас все, как у всех: каждый делает то, что надо и что лучше всего у него получается. Правда, в первое время ой как тяжко нам приходилось – честно говоря, даже и вспоминать не хочется.

Хайкл закуривает и, помолчав, с тяжелым вздохом продолжает:

– Эх, кто б только знал, сколько мы тут всего пережили да перетерпели!.. Вы представьте себе такого, как вот я, местечкового еврея, который кроме Шпицениц, Погребища да Казатина отродясь нигде не бывал и вдруг оказался в такой дали да в такой глуши…

Выпустив из ноздрей две длинных струи табачного дыма, рассказчик на секунду окидывает меня внимательным взглядом, как бы желая проверить, насколько внимательно я его слушаю, потом долго и задумчиво смотрит вдаль, в направлении дымчатой ленты сопок, будто ожидая, что это поможет ему вспомнить давние годы.

Хайкл продолжает рассказывать, и даже не слова, которые он произносит, а тон, в котором они звучат, не оставляют сомнения в правдивости его поистине драматического повествования. Довольно долгое время переселенцы, снявшиеся с обжитых мест, не знали не ведали, где этот Амур, куда их везут и где им предстоит жить, и что это вообще такое – «Амур»: город, река или, может быть, какой-нибудь остров.

– И когда мы сошли с парохода, который доставил нас из Хабаровска на пустой берег, евреи наши огляделись вокруг и…

Голос Наровлянского при этих словах отчетливо дрогнул: видимо, сейчас он зримо представил себе тот памятный для него день и тот берег, поросший диким лесом.

– «Божечка ж ты мой! – подумал я тогда. – И куда ж это нас загнали?» «И что, здесь мы будем строить себе дома?» – со слезами, помню, выкрикнула одна из женщин. «Да, – ответил ей кто-то из мужчин. – Здесь мы и будем строить себе дома». На следующее утро мы уже и начали обустраиваться на новом месте. А весна, помню, в тот год была поздняя, холодная. В тайге еще снег лежал. Ну что? Разбили мы на берегу, чуть ли не у самой воды, палатки, разложили костры, начали рубить тайгу, засыпать грязь в низинках… В общем, объявили этой глухомани войну.

Но долго-долго нас, переселенцев, не хотела добром принимать эта земля. Как нарочно, под первыми домами, которые мы там построили, начали бить родники. От гнуса просто деваться некуда было. Вы, верно, тоже уже знаете, что это такое? А одно время откуда-то страшный ураган сорвался. Да такой, что большие деревья с корнями вырывал. Представляете? А как-то одно лето дожди один за одним зарядили. День, второй… Неделю подряд. Ну и залил Амур наши поля. Короче говоря, испытывал наших людей наш «новый дом» без всякой жалости и пощады: не сдадутся ли, мол, они перед силой дикой стихии, не опустят ли рук? Хотя не один раз приходилось слышать от новоселов: «И это “наш” Биробиджан?!» Скажу честно: не у всех хватило терпения и выдержки прижиться-закрепиться на том берегу. Таких людей я тоже хорошо понимаю: с ними ведь и старики были, и дети… «Это все Ревучиха здесь пакостит», – объясняли нам жители соседних деревенек причины дурной погоды.

Да, ходила в тех местах легенда такая: дескать, жил тут когда-то поблизости богач по фамилии Ревучих, и как будто бы злодей тот знался с нечистой силой. Но пришло время – прогнали отсюда белых. Ушел с ними, бросив все свое добро, и этот человек, а земли по Амуру, на которых он полным хозяином был, проклял тот лиходей до самого конца своей жизни.

– Ой, и чего мы только на первых порах ни пережили! – воскликнул Наровлянский, заканчивая свой рассказ. – Но ведь остались же мы здесь! А кто, скажите вы мне, хорошую жизнь заслужил, если сперва не заплатил за нее сполна? А земля там, где мы поселились, оказалась такой, что лучшей и желать не надо: все, что ни посей, что ни посади – все на ней вырастет и добрый урожай даст. И в поле, и в саду, и в огороде. Да вы и сами это увидите везде, где здесь люди живут. А Амурзет наш, говорят, стал сейчас в области самым большим селом.

…Да, вот уже восемнадцать лет исполнилось довольно плотно застроенному селу под названием «Амурзет». В области это слово поначалу писали по-русски «АмурЗЕТ», что означает «Амурское земельное еврейское товарищество». И река Амур стала поистине свидетельницей того, как переселенцы из городов и местечек – бывшие портные и сапожники, извозчики и мясники, мелкие торговцы и переплетчики, переносили на собственных плечах тысячи бревен, добыли в сопках десятки тонн дикого камня, чтобы построить себе дома. И еще видел Амур, как под неодолимым напором самоотверженных тружеников шаг за шагом отступала от его берега дремучая тайга, а на ее месте протягивались ряды улиц и рождалось селение.

…Нашу беседу с человеком из Амурзета прервало прибытие ожидавшегося нами самолета, к которому оба мы и поспешили. Причем мой попутчик, отчего-то необычно взволнованный предстоящей посадкой на самолет, не просто пошел к нему, а прямо-таки побежал. Лицо его раскраснелось, в черных глазах появился необычный блеск. А мне было дано увидеть, как в далеком уже прошлом человек этот – живое подобие одного из героев Менделе Мойхер-Сфорима, всю свою жизнь мысленно строивший воздушные замки, через какие-то минуты впервые в своей жизни поднимется в царство своих призрачных владений.

Вот наш открытый двухместный аэропланчик уже готов к старту. Пилот велел нам одеться в полушубки, пошитые из светло-серых шкур диких косуль. И надо было видеть движения, позы и величественное выражение лица Хайкла Наровлянского, с преважным видом размещавшегося в своей кабинке. Однако в то же время я довольно отчетливо расслышал, как угнездившись на своем сиденье, он пробормотал слова старой молитвы.

Летчик запускает двигатель, в лицо нам ударяет ветер, и наш самолет, оставив за собой целое облако пыли, уже покачивается над землей. Хайкл, защищая лицо от холодного ветра поднятой ладонью, все время смотрит вниз на удаляющиеся поляны и перелески, серую бечевку проселка, брошенную на зеленую ткань лугов. Между тем все это уходит от нас в подсиненную воздухом глубину и превращается в необъятное, от горизонта до горизонта открытое море. Далеко внизу проплывают мимо нас сопки, реки, озера, села, поля… Поистине неоглядны просторы этой земли!.. И сколько же места на ней для новых городов, поселков и дорог!

Между тем, сосед мой тоже не отрывает глаз от земли. Неудивительно: ведь он человек земли, человек э т о й земли. И корни его не где-то там, где стоят призрачные воздушные замки, а вон там, внизу, где он построил совсем не сказочные, а самые обыкновенные деревянные дома и проложил дороги, ведущие от этих домов в широкие поля.

Вскоре мы прибыли в Амурзет. Хайкл Наровлянский шагает по улицам этого села не просто как пешеход – нет, он проходит по ним, как полноправный хозяин. И с особым, приподнято-радостным чувством он произносит сейчас в общем-то простые слова:

– Ай, как же хорошо на земле! Ну да разве ж может быть человеку плохо дома?

И в голосе Хайкла Наровлянского – жителя села под названием АмурЗЕТ – звучит твердая уверенность человека, который никогда не станет искать свое счастье где-то на стороне. Потому как он нашел его в этом краю, обретя свой дом здесь. И да будут царить в доме этом мир и благодать!

Перевод с идиша: Валерия Фоменко

Автор: Самуил Гордон

225
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Мы в социальных сетях
Опрос
Уровень жизни в Октябрьском районе